Священник Ярослав Шипов

Из книги «Отказываться не в праве.

Из жизни современного прихода».

Лодки

Летом, когда и в наших переохлажденных кра­ях становится тепло, хотя и не настолько, чтобы можно было ходить босиком, приезжают городс­кие отпускники. По грибы-ягоды, на рыбалку. Рыбалкой, честно сказать, не похвалишься, а вот ягод и грибов — вдосталь. Правда, с грибами од­нообразие: белые всё, разве что осенью — волнуш­ки да еще немного рыжиков, а другие почти не встречаются. Зато уж с ягодами — на выбор: зем­ляника, черника, малина, клюква, брусника, голу­бика, морошка, дикая смородина (красная и чер­ная), шиповник, рябина, калина, черемуха, лекарственные какие‑то, вроде толокнянки или боярыш­ника… Может, что и забыл… Да, есть даже редкое по нынешним временам чудо — княженика, кро­хотная ягодка с несравненным, неземным арома­том: сорвал, положил на язык, и тебе ни ягодки, ни аромата очень уж маленькая, к сожалению.

Однажды разыскивает меня некая суматошная женщина, приехавшая из Москвы и, наверное, за этими самыми ягодами, потому как все лицо ее в волдырях, а комарам, мухам, паукам и мошке от ягодных отпускников — превеликая радость и зна­чительное в краткой их жизни утешение. И обра­щается эта женщина с неожиданной просьбой: ос­вятить какие‑то столбушки, поставленные ею в местах, где некогда располагались часовни. Я, при­знаться, не все понял из сбивчивого рассказа, но выходило, что ехать придется километров за трид­цать и машину за мной пренепременно пришлют. Назавтра я оказался в малознакомой деревне.

Сначала мы пили чай в просторной и светлой горнице, где, кстати, заказчица моя появилась на Божий свет: из потолка до сих пор торчал кованый крюк с коль­цом, к которому в свой час подвешивалась извлекае­мая из чулана люлька, а по‑здешнему — «зыбка». В зыб­ке этой возрастала и заполошная эта женщина, ее бра­тья и сестры, кто‑то из их родителей, а возможно, дед или бабушка — столь древней была изба.

Надо к случаю заметить, что избы в нашем краю — северного сложения: метров с десяток по фасаду, с двадцать пять — от конца до конца, и в двух ярусах, то есть пятьсот метров квадратных, да чердак еще, да подполье… Освящая такие сооружения, я поначалу то и дело попадал в безнадежность — хожу, хожу себе, кроплю и кроплю и вдруг заплутаю: кругом двери, лестницы, как на корабле, — куда идти? Тут корова, там — теленок, это — овцы, это… это — козел-гад… Толкаешься во все стороны среди цып­лят, поросят и кошек, пока людей не найдешь… Потом уж я без провожатых за такое дело не брал­ся: не ровен час забредешь в самую глубь, а хозяева тем временем подопьют и про тебя позабудут…

Вот в такой избе угостились мы крепким, душис­тым чаем: женщина, она только что родом здешняя, а так ведь — с младых лет москвичка, стало быть, на­училась понимать в чаепитии толк и заваривала по‑московски. А потом пошли к старой черемухе у доро­ги. Там стоял обыкновенный столбик в человеческий рост, какие используются для сооружения оград и за­боров. У вершины его был красиво вырезан православ­ный крест, под которым в специальном углублении помещалась завернутая в непромокаемую пленку кар­тонная иконочка святителя Николая, архиепископа го­рода Миры, что в Ликии. Часовня точно посвящалась Николаю чудот­ворцу?

—Да, я хоть и маленькая была, но хорошо по­мню икону Николы-зимнего и лампадку, правда, лам­падка в мои годы уже не светила. А потом все куда‑то исчезло, но часовня долго-долго еще стояла, пока не сожгли… Только валуны от фундамента и сохрани­лись…

Действительно: четыре краеугольных камня ле­жали на своих основоположных местах.

Прочитав подходящие для сего случая молитвы, я окропил памятный знак святою водой, и мы отпра­вились к зерносушилке, где, как выяснилось, в прежние времена располагалось кладбище. Здесь редко где встретишь могилу старше шестидесятых годов: когда очередная атака на позиции российских крестьян, про­ходившая под знаменем «неперспективности деревень» завершилась полной победой, вместе с разоренны­ми деревеньками пошли под бульдозер или в огонь недорушенные во время предыдущих баталий часовни, храмы, с ними заодно — и погосты.

Теперь все эти угодья без следа сгинули в обширнейших полевых про­странствах, зарастающих непролазным кустарником, ветви которого, а по здешнему — вицы, пригодны для плетения хороших корзин. Но это — теперь, после оче­редной, обескураживающей своей молниеносностью битвы, под стягом «нерентабельности коллективных хозяйств». А тогда колхозы еще существовали, и раз­ные, необходимые для крестьянского дела сооружения, тоже. Вот мы и направились к зерносушилке — на­добно было освятить крест, напоминавший о тех, кто смиренно покоился под ногами.

Потом вернулись в деревню и освящали столбик на месте другой часовенки — в честь Казанской ико­ны Божией Матери. Наконец, добрались до колодца, осквернявшегося то кошкой, то крысами, то ворона­ми.

—А отчего они, — спрашиваю, — с такою охо­тою туда прыгают?

—Племянник мой сбрасывает… Он немножко того, — и постучала указательным пальцем по вис­ку, — нынче и в армию его не взяли… Никого из на­шей деревни не взяли… Трое призывников, и ни один не сгодился.

Разговаривала она отрывисто и тороп­ливо.

—Из отцовского поколения все мужчины деревни ушли на войну… Из моего поколения — все парни служили в армии… Некоторые даже — на фло­те… А теперь мы уже не дадим защитников Родине… Остались одни дураки… Таких и за трактор посадить нельзя, не то что доверить оружие… А кого они наро­жают?.. Если нарожают, конечно… Говорю брату: ба­тюшка приедет, хоть сына‑то окрестил бы… Он чуть ли не с кулаками на меня набросился… Хотя столбики и крест сам делал… За водку, правда… Но креститься, говорит, и за водку не буду… И сына не дал крестить… Николину часовню, между прочим, брат и спалил… Когда пришли столбик вкапывать, думала, хоть ка­кие‑то чувства в нем зашевелятся… А он — словно колода бездушная… Вообще‑то у нас все некрещеные… Разве что старушка одна… Да и я крестилась совсем недавно… В Москве…

Спросил, кто она по профессии: где ж, думаю, можно разговаривать таким диковинным образом?

—Начальник смены на телеграфе… А до этого много лет проработала телеграфисткой-телефонисткой, — и без перехода начала рассказывать о плане восстановления часовен: где раздобыть лес, тес, кровельное железо, у кого заказать иконы…

Я уже не успевал принимать телеграммы и пото­му решился переключить аппарат:

—У нас на сегодня еще какие‑нибудь планы есть?

—Освятить дом… Пообедать… А потом шофер отвезет вас…

—Он хоть дождется?

—Конечно… Сосед… Дальний родственник… В кинопрокате работает… Машину ему на весь день дали…

И пошли мы освящать ее хоромину, это был пя­тый подряд молебен, язык у меня стал заплетать­ся. Бродили, бродили — по комнатам, коридорам, чу­ланам, кладовкам, закутам, клетушкам и опустевшим хлевам… Торопыга то подталкивала меня с одной лес­тницы на другую, а то забегала вперед, чтобы отворить дверь, счет которым давно потерялся.

—И последнее, — объявила она, — Сеновал!.. Перед нами открылось пространство таких необъятных размеров, что я сразу заглянул в ковшик — хватит ли святой водицы для окропления. Пере­хватив мой взгляд, она молниеносно телеграфирова­ла:

—У меня есть… Крещенская… Сейчас принесу… Только стойте на месте… Не уходите никуда, — и убежала.

Это был старинный северный сеновал с широ­ченными воротами для взвоза сена и наклонного помоста, по которому лошадь могла взвезти сюда — на второй этаж — телегу или сани. Здесь гужевой транспорт и разворачивался.

Наполнив ковшик, я обошел с кропилом выме­тенный сеновал — лишь в одном уголке лежал клочок пересохшей травы, кошенной, вероятно, еще родите­лями хозяйки.

—Стадион! Для футбола, может, и маловат, а волейбольная площадка — как раз поместится, и зри­телям места хватит.

—Когда‑то здесь и взаправду был стадион, — улыбнулась она, — Отец летом на косилке работал, при­носил зайчат, ма-аленьких… Мы с братом выкармли­вали их, — мне показалось, что она стала говорить спо­койнее и мягче, — к зиме они вырастали и устраивали гонки: по стенам, потолку, ну — по кровле… Дом был крыт еловыми досками, вот они по этим доскам — сни­зу, изнутри и носились… Ушками вниз… Смешно… Жили они свободно — могли и во двор выскакивать, но зимой далеко не бегали… Так, по огороду: весь снег перебаламутят — и опять в дом… А весной — уходили… Сначала на день-на два, а потом — навсегда… Летом пойдешь в лес по грибы или по ягоды, встретишь зай­чишку какого‑нибудь: он замрет и уставится на тебя… А ты думаешь: может, это твой выкормыш?.. Они ведь по­чти ручными становились — даже погладить себя иног­да разрешали… Скотина к ним относилась нормально… Собачка у нас была — спокойная такая: вообще внима­ния не обращала… Кошка только… Спит где‑нибудь, а они носятся да и налетят на нее… Случайно или нарочно —не знаю… Кошка заорет — и за ними, да разве уго­нишься?.. С зайчатами этими все детство прошло: и мое, и братнино… А теперь вот не всегда поздороваться сни­зойдет… Особенно после того, как я окрестилась и стала в церковь ходить… Если бы еще только он… Мы с вами целый день по деревне да вокруг нее шастаем… Хотя бы одного человека заметили?.. То‑то и оно: все попрятались!.. Креста боятся… И дома — в Москве — у меня то же са­мое: никто в церковь не ходит… Беда!.. Что я должна сде­лать, чтобы помочь им, чтобы спасти?.. Батюшка, кото­рый меня крестил, говорит, что Господь нынче дал каж­дой русской семье, — ну фамилии что ли, роду — по одному веру­ющему… «Это, — говорит, — как после кораблекрушения: бул­тыхаются люди в океане небольшими такими… кучками…» Батюшка как‑то покрасивее говорил, но я слово забыла… «И вдруг одному из каждой кучки дается лодка… И все могут спастись: места хватит… Он протягивает им руки… Но они отворачиваются и знай себе плюхают ладошками по волнам, мол, — сами выплывем! — Вот так батюшка гово­рит… А вы что на это скажете?..

Я сказал, что батюшка, пожалуй, прав.

—Но тогда человек, который в лодке, ну, кото­рый уверовал, будет держать ответ за них на Страш­ном Суде?.. Понятно, что прежде всего спросится с тех, кто отказался спасаться… Но если этот, в лодке, рабо­ту свою будет делать неважно?.. Как вы полагаете?..

Я полагал, что ответ, пожалуй, держать придется.

—А у меня ничего не получается… Бьюсь, бьюсь — никакого толку…

—Да не терзайтесь, — говорю, — все идет нор­мально, и в свой срок с Божьей помощью то, что дол­жно получиться, получится.

Тут она стала перебирать разные человеческие недостатки, пытаясь определить, который из них бо­лее прочих мешает ей в благом деле лодочного спасательства.

—Веслами, — говорю, — сильно махать не надо, а то утопающие пугаются, да и по голове кому‑нибудь запросто можно угодить.

Она почему‑то обрадовалась это­му наставлению, и мы, наконец, пошли обедать.

Потом я ехал домой и думал, что московский батюшка — молодец: оберегая неокрепшую душу новообращенной, он не стал раскрывать перед ней дальнейшие перспективы морского сюжета. Между тем, сдаётся, что они довольно определенны: коли уж в этих лод­ках места хватает для всех, то новых плавсредств может не оказаться. И когда легкий бриз унесет все эти суденышки за край видимого горизонта, не останет­ся никого, кто мог бы протянуть руку тонущим и удержать их. Возможно, лодочки эти — наша после­дняя надежда. Последний шанс!..